Разное:

Свернуть

Простая жизнь ненцев-оленеводов

Живя в каком-либо городе или поселке, мы часто не догадываемся о том, что за пределами круга, видимого что называется «с нашей колокольни», мир может оказаться совсем иным. Даже не покидая собственной страны, попав в какое-нибудь глухое место, можно с уверенностью ощутить, что ты находишься совершенно в другом обществе, в другом мире, обычаи и уклад жизни которого никак не связаны традициями и законами, царящими на Большой Земле.

Так и мы как-то раз совершенно случайно попали в гости к ненецкой семье. Тогда мы, путешествуя на байдарке, на берегу Ледовитого Океана встретили старого оленевода, который подъехал к нашей палатке на своей упряжке. Старик-ненец, немного сгорбленный, маленький, с ног до головы запакованный в малицу и брезентовый чехол, предложил нам отправиться вместе с ним к его чуму, пару дней погостить там, а потом поехать вместе с несколькими оленеводческими бригадами на вездеходе в поселок. Разумеется, отказаться от такого мы не могли.

В чуме нас явно ожидал хороший прием, еда, а потом еще и вездеход. Мы познакомились с оленеводом, оказалось, что его зовут Михаил, что он в здешней округе самый старый, ему около 60 лет, и что неофициально его называют Генералом за его характер.

тундра
тундра

Ввиду того, что оленья упряжка не приспособлена для перевозки нескольких человек, старик сказал, что поедет впереди, указывая нам дорогу, а мы пойдем пешком. Я взял ружье, полсотни патронов (на гостинцы), а в рюкзак мы положили впрок собранные грибы и тушку недавно подстреленного зайца - ведь негоже являться в гости с пустыми руками. Когда мы собрались, оленевод тронул оленей, и его упряжка вскоре скрылась в ближайшей низине, указав нам направление до следующего ориентира.

Идти по болотистой осенней тундре непросто, а разглядеть стоящий где-то в двадцати километрах отсюда чум у нас просто не получилось бы. Однако через некоторое время, упряжка, появившись черной точкой на вершине соседней сопки, остановилась: ее владелец наверняка сейчас разглядывал нас в бинокль и ждал, чтобы мы скорректировали направление своего движения.

Когда Михаил явно убедился в том, что мы поняли его знак и идем прямо к указанной высоте, то далекая упряжка исчезла вновь. Такие подсказки повторялись несколько раз, покуда через пару часов мы не увидели серый треугольничек чума. Михаил тогда пропал окончательно, знать, помчался домой, извещать всех о скором приходе гостей. На месте последней своей остановки он оставил мне несколько сигарет (ведь у нас тогда уже кончились все припасы). Передохнув немного, покурив, хлюпая уже давно износившимися дырявыми сапогами, мы двинулись дальше, к броду через небольшую речку.

- Сколько гусей убил?, - первым делом спросил один из младших внуков Михаила, увидев мое ружье, которое я любовно достал из чехла, сидя на оленьей шкуре в гостеприимном жилище ненецкой семьи. Мальчику в этом году исполнилось лет двенадцать, но наравне со своими взрослыми родичами он уже активно принимал участие в нелегкой пастушеской работе, охоте, и вообще, жил, фактически, жизнью настоящего полноценного человека.
Я открыл затвор, заглянул в коробку – все было чисто, детальки поблескивали от масла.
- Ни одного, - ответил я, - не везет мне на них, у меня все только утки да зайцы.
- Пятизарядка? – спросил мальчик, глядя на меня очень серьезно, всем своим видом давая понять, что он уже настоящий мужик, и игрушки его интересуют исключительно взрослые. Пятизарядками местные называют любые полуавтоматические ружья с подствольными магазинами.
- Не, - ответил я, - «помпа», рукой перезаряжается. Шесть в магазине, один в патроннике. Хорошая штука, никогда не подведет! Надежней только револьвер.
- Да, полуавтоматы эти часто клинит, плохие они, не пойму даже от чего, - поддержал разговор Петя, дядя мальчика, который сейчас отдыхал в чуме после своей «смены».
Мальчик, тем временем, продолжал свои рассуждения: - А я двустволку хочу. Вертикалку. ТОЗ-34. Его куплю. А помпа твоя хороша. Точно не подведет.

С моря внезапно налетел косяк оперившихся гусей. Я успел подстрелить одного.
С моря внезапно налетел косяк оперившихся гусей. Я успел подстрелить одного.

Вообще, конечно, было понятно, почему у местных часто клинят эти самые «пятизарядки». К оружию и его состоянию здесь относятся, мягко говоря, наплевательски. Я же достал свое ружье, чтобы проверить его и почистить, так как сегодня утром уже стрелял. Но было в этом разговоре восхитительно то, что мальчик, которому всего лишь двенадцать лет, работает наравне с взрослыми, и вместо того, чтобы интересоваться какими-нибудь «Спайдерменами» или «Героями меча и магии», выбирает уже себе оружие.

Другие дети, совсем еще маленькие мальчик и девочка, играли где-то снаружи. Соорудив себе из хозяйственных ящиков некие подобия саней, они погоняли хореями (специальными деревянными шестами, служащими для управления упряжкой) воображаемых оленей и о чем-то невнятно переговаривались. Послышался голос главы семейства, Михаила, чем-то занимающегося на улице, - «ну что, сколько километров-то проехали?», в ответ детский голос пробурчал что-то невнятное.

Внутри чума, оказавшегося неожиданно комфортабельным, горела стальная печь, на которой женщина со своей дочерью лет семи, готовили очередную порцию еды для мужчин, ведь скоро с работы должны были приехать еще двое. А Петя со своим племянником, наоборот, должны были отбыть. Сейчас они то общались с нами, то говорили друг с другом и с женщинами о чем-то на своем языке, так же как и мы, развалившись на шкурах.

Есть у всех малых народов такая «фишка»: в присутствии русских они часто переходят на свой родной язык, чтобы обсудить какие-то вещи, касающиеся только их. Часто это раздражает, так как они, быть может, обсуждают именно тебя, и бог весть, что именно они про тебя говорят. Вот и сейчас среди непонятных нам слов проскакивало то «вездеход», то «вертолет», то «гостиница» - по всему было видно, что речь идет о нашем будущем и о нашей предстоящей поездке в поселок и возвращении на «Землю».

Чум, как наверно многие понимают и без объяснений, представляет собой большую коническую палатку, устанавливаемую на жердях. В своей вершине тент имеет специальное закрываемое окошко, в которое выводится труба от печи, стоящей посередине жилища. В некоторых чумах печи не используются, и там организуется самый обычный очаг – костер, дым от которого также выходит через верхнее окошко.

Чум Талеевых (такую фамилию носила эта семья) имел порядка шести метров в диаметре и высоты метра четыре или пять. Изнутри на скатах его крыши висели оленьи шкуры, то ли для тепла, то ли для уюта. Спальные места, расположенные по разные стороны от печки, также были застланы шкурами. В изголовьях лежали свернутые постельные принадлежности, а над ними висели тряпочные «балаганы», пристегнутые к жердям.

Балаган - это некое подобие балдахина, который ночью разворачивается и закрывает спальное место со всех сторон, создавая некоторый интим, а также делающий ночевку более теплой и комфортной. Днем балаган, наоборот, компактно сворачивается наверх, так, чтобы он не ограничивал жилое пространство. На противоположной от входа в чум стороне, за печкой, расположен низенький стол, за которым можно сидеть «по-турецки» на шкуре.

Надо сказать, что меня поразило продуманное устройство и эргономика чума. Все здесь было удобно, просто и надежно. Только совсем недавно появились туристские палатки-полусферы, сочетающие в себе тент и внутреннюю дышащую палатку, а со своими жилищами, имеющими все те же самые элементы, ненцы кочуют тысячелетиями.

Как нам объяснили, оленеводческая бригада стоит на одном месте от пары дней до недели, а потом чум со всем своим содержимым очень быстро разбирается, упаковывается, и перевозится на новое место на оленях. На следующей стоянке чум также быстро возводится и благоустраивается. Позже, в другом месте, мы убедились, что вся процедура сборки, в умелых руках, занимает не более получаса.

Некоторые оленеводы, что побогаче, помимо обычного скарба, возят с собой дощатые настилы для пола, линолеум, электрогенераторы, спутниковые системы связи (для Интернета), и даже мебель из «ИКЕА», неизвестно как попавшую в эти глухие края.

Вместе с остальными мы сели к столу, наступало время очередного приема пищи. В чум вернулись еще двое пастухов, а двум другим, как я уже говорил, предстояло после еды уехать на работу. Вновь прибывшие также начали нас расспрашивать о путешествии, о жизни «в России», разговоры потекли по привычному уже для нас руслу. Было весело и хорошо, мы охотно отвечали, сами, в свою очередь, задавая вопросы.

Средний сын Михаила, которого все называли Николашкой, оказался заводилой в собравшейся компании и я его про себя прозвал юмористом. Любой его вопрос или ответ звучал так, что не рассмеяться было невозможно. Весь чум покатывался со смеху, а Николашка, видя поддержку публики, распалялся еще больше, и беседа с его участием превращалась в настоящее представление.

Женщины на обед приготовили, как всегда, огромное количество мяса. Среди вареной оленины был отдельным блюдом и мой заяц, с помощью которого я хотел внести хоть какой-нибудь вклад в хозяйство этой гостеприимной семьи. Николашка, которому попалась под руку именно зайчатина (а он об этом не знал), отведав ее удивился, не то на самом деле, не то, как всегда, дурача окружающих: «Хм, какой странный олень! Вкус странный, да и песок на зубах хрустит!» «Да обычный олень, вчера разделали», - ответила со смехом одна из женщин, - «оленину что-ли не узнаешь?». «Да заяц это. Я принес», - сказал я, желая показать свою небесполезность в обществе, но рискуя испортить шутку. «Ай-ай-ай!», картинно схватился за голову Николашка, - «Ааа! Как же это я так! Зайца с оленем спутал! Какой же я теперь оленевод?», - причитал он с артистизмом драматического актера, - «Все. Поеду в поселок жить, не буду больше оленей пасти! Ой опозорился-я-я!». И снова все присутствующие затряслись от смеха.

Я про себя подумал о том, какими же счастливыми выглядят все эти люди. Они занимаются очень тяжелой работой, кочуя большую часть своей жизни по тундре, они не имеют привычных городскому человеку благ, вроде электричества и горячей воды. Но жизнь их полна смысла, и они ни за что не променяют ее ни на что другое. В поселке у них есть благоустроенные дома, телевизоры, компьютеры, Интернет. Каждый год они могут позволить себе поездки на популярные курорты. Но у кого не спроси, каждый ответит, что на эти курорты он ездит из голого любопытства, а интересная и настоящая жизнь есть только в тундре. Да. Они счастливы.

Олени в упряжке
Олени в упряжке

Обед продолжался. На столе стояли миски с мясом, чайник, лежали свежеиспеченные дрожжевые оладьи. Меня сперва очень удивило то, что ненцы едят в основном мясо. Вареное мясо, просто мясо, мясо с мясом, сырое мясо. Различная бакалея в их блюдах используется исключительно в качестве приправы. Например, мясной суп представлял собой просто большой шмат оленины, лежащий в бульоне в окружении нескольких плавающих макаронин. Надо полагать, что какая-нибудь «каша с мясом» выглядела бы примерно также, то есть это был бы очередной большой кусок мяса, облепленный небольшим количеством крупы.

Конечно, европеец на таком рационе долго не протянет. Собственно говоря, мы и столкнулись с такой проблемой уже дважды за это путешествие: у нас кончались все крупы, и в качестве еды оставалась только дичь и грибы. Уже через пару дней питания одним лишь мясом нас начинало мучить чувство постоянного голода и полное отсутствие сил. Поэтому, сейчас мы налегали, в основном, на оладьи с маргарином. Но заботливые хозяева постоянно подсовывали нам свои излюбленные мясные кушанья. Ненцы, да и наверно все другие северные народы, в силу природных условий, питаются одним мясом и рыбой с незапамятных времен. Практически никакой другой растительной пищи кроме грибов, ягод (и то, сезон их сбора очень короток) в тундре достать невозможно. Вот и остаются только олени, рыба, морской зверь, да линные гуси весной и осенью.

На мой вопрос о том, чем питались ненцы раньше, в стародавние времена, где они брали макароны, муку, и прочие растительные продукты, когда не было вездеходов, и не было поселков с магазинами, Михаил задумчиво ответил – «на вертолете, наверно, привозили». Меня, конечно, такой ответ не устроил, так как я интересовался довертолетной эпохой. Но Михаил явно не мог доходчиво объяснить мне столь очевидную для него вещь: «Чем-чем? Мясом, ясное дело!». Но мне все равно не верилось, что человек может так успешно жить и здравствовать только лишь на животной пище.

На «десерт» была поставлена сырая оленина на ребрышках. Большая семья съедает оленя быстро, благо он совсем не крупный, около метра в холке. Поэтому мясо никогда не залеживается, оно всегда предельно свежее. Вот и сейчас нам предстояло отведать оленины, бегавшей еще вчера вечером. Признаться, вид красных лоснящихся обрубков, лежащих в эмалированной, заляпанной кровью миске, сперва вызвал у меня вполне естественное отвращение. Однако остальные, не дожидаясь чего-либо, расхватали себе куски долгожданного лакомства и принялись их с удовольствием есть. Сначала они макали мясо в подсоленную кровь, налитую в консервную банку из под рыбы, а затем брали краешек в зубы, и прямо в зубах отрезали ножом кусочек. Я с радостью отказался бы, но не желая как-либо обидеть хозяев, я тоже был вынужден взять в руки окровавленное ребро, облепленное мягким мясом. То же сделала и Наташка.

Резать мясо прямо во рту, как местные, для нас явно было еще недоступным искусством, поэтому я отковырял маленький кусочек просто так, макнул его в банку и положил в рот. На удивление, сырое мясо с кровью оказалось очень даже съедобным: оно прямо-таки таяло во рту. Я съел еще кусочек, а потом еще и еще; Наташка также ела с удовольствием. Конечно, нету никакого смысла сравнивать свежего оленя и магазинную говядину, не известно чем бывшую при жизни и бог знает сколько пролежавшую на складе. Оленина, так же как и здешняя северная дичина, является, пожалуй, совершенно диетическим продуктом. В ней практически нету никакого жира, паразитов и прочей гадости. Но в отличие от зайца, например, оленина всегда очень мягкая и нежная.

После обеда свободные мужчины улеглись спать, а те кому предстояло ехать на работу, засобирались. Перед отъездом им предстояло провести какие-то непонятные мне манипуляции с небольшой группой оленей. То ли им нужно было отделить одних от других, то ли еще что-то, но перед чумом, в только что возведенном загоне из старой толстой рыболовной сети и колов, стояло голов десять этих животных. Я, конечно, хотел было помочь ребятам, но меня до столь важного дела не допустили. Ненцы очень трепетно относятся к своим оленям и ни за что не доверят никому постороннему свои оленеводческие дела.

Олени для них являются, пожалуй, едва ли не самым главным в жизни. Как-то раз, в одной из брошенных изб, где когда-то останавливались оленеводы, мы нашли даже детские бирюльки: в спичечном коробке лежал набор фигурок, вырезанных ножницами из пустых сигаретных пачек. Там были крошечные олени; оленевод с упряжкой и хореем из спички, приклеенным к руке хлебным мякишем; собаки; а так же фигурки гусей. Это, наверно, и есть краеугольные элементы местной жизни, важнейшее значение которых впитывается детьми, буквально, с материнским молоком.

Мне была доверена лишь поддержка одного из колов, так, чтобы загон не разваливался. Работа по разделению оленей на группы явно была очень кропотливой. Животные пугливы, и чуть что, они могут убежать, либо, наоборот, начать волноваться и сбиваться в кучу. Тогда, естественно, все пойдет насмарку и придется начинать заново. Мальчик, которому, как я догадался, требовалось взять нескольких быков (специальных ездовых оленей) для своей упряжки, метким и ловким движением набросил одному из них на рога лассо, уперся, потянул к себе. Но в создавшейся возне один из оленей таки метнулся к проходу между полотнищ сети, вырвался, и стремглав помчался куда-то в сторону. Порядок в загоне удалось быстро восстановить, а вдогонку улепетывающему быку кинулось сразу несколько собак.

Собаки слаженно окружили несущегося по тундре оленя, лаем вынудили его остановиться, и затем, пугая и наскакивая на него с определенной стороны, развернули животное и погнали его на прежнее место. Я восхитился такой четкой работе этих четвероногих пастухов, так как через минуту улизнувший олень уже был возвращен в свой загон, а собаки спокойно удалились кто куда, чтобы дальше наблюдать за порядком со своих мест.

Местные псы
Местные псы

Эта пастушья порода имеет официальное и само за себя говорящее название – «Ненецкая Оленегонная Собака». Оленегонные собаки чем-то напоминают небольших шпицев, их рост в холке не превышает пятидесяти сантиметров. Они совершенно неприхотливы в еде и не требуют никакого ухода. Пропитание, как мне кажется, эти собачки добывают себе сами. В условиях города такая собака, конечно, жить не смогла бы, так как ей требуется очень много простора для жизни; ей нужно постоянно бегать и кого-нибудь куда-нибудь загонять. Ненцы, конечно же, очень любят своих собак, хотя и относятся к ним, порой,  довольно сурово. Часто едущую по тундре упряжку сопровождает пяток этих зверей, неутомимо следуя за своим хозяином и ожидая новой работы.

До вечера оставалось еще время, и нам с Наташкой делать было совершенно нечего. Местные же женщины, Марина со своей дочкой Аней занимались шитьем и починкой одежды. Для изнеженного человека это может быть и удивительно, но здесь никто никогда не занимается праздным бездельем, у каждого всегда находится какое-нибудь полезное дело. Маленькая Аня от этих хозяйственных дел получала явное удовольствие, она охотно бралась за все, что предлагала ей мать.

Сейчас они чинили зимние чулки кого-то из домашних. Чулки эти, надеваемые на ноги в сапоги, как и подавляющее большинство других предметов одежды, были самодельными. Нитками работницам служили сушеные и особым образом подготовленные оленьи жилы. Пучки этих жил, как теперь стало понятно, висели заткнутыми за жерди чума под его крышей. На мой вопрос о том, почему они не используют какие-нибудь современные нитки, Марина объяснила мне, что для подобных вещей они совершенно не годятся, так как синтетическая нить порежет кожу изделия, а хлопчатобумажная быстро сгниет. Альтернатив натуральным жилам она не видит. И в самом деле, зимой пастухи часто не имеют возможности сменить свою одежду целыми неделями. При этом, понятное дело, всевозможное теплое исподнее начинает преть и усиленно изнашиваться, но жилы вкупе со специально обработанной оленьей кожей выдерживают все это. Некоторые вещи, изготовленные по традиционным технологиям могут служить по нескольку сезонов подряд.

Таким же образом, вручную и из традиционных материалов изготавливаются малицы – верхняя одежда ненцев. Это что-то вроде мехового плаща с капюшоном. На малицу сверху надевается брезентовый чехол, предохраняющий ее от намокания. Малицу ненцы носят и зимой и летом. Зимой под нее поддевается что-нибудь теплое, а летом ее можно носить прямо на рубахе или футболке. Несмотря на доступность современных охотничьих или туристических костюмов, ненцы все равно предпочитают именно свою национальную одежду. Зимой малицы носят и русские, и даже небезызвестный французский путешественник Жиль Элькем, за четыре зимы добравшийся на собаках откуда-то из Норвегии до Чукотки и проезжавший в этих краях, также использовал национальную ненецкую одежду. Все-таки огромный опыт выживания этого народа в суровых полярных условиях во многом превосходит всевозможные изыски современных производителей снаряжения.

Для изготовления одежды ненцы используют оленьи и нерпичьи шкуры. Иногда в ход идут даже шкурки гагар, из которых, например, делаются очень прочные и теплые стельки для сапог. Когда я спросил у Марины, почему она не купит швейную машину, то она ответила, что машинка у нее, конечно же есть, однако такую одежду можно шить только вручную. Да и не сложно ей это было, работа шла быстро и совершенно без напряжения. Украшается одежда скромно, в определенные места нашиваются узкие разноцветные тесемки, как правило, желтые, красные или зеленые.

Одним из элементов традиционного костюма является нарядный пояс, расшитый бронзовыми бляхами. На поясе обязательно располагается нож в тяжелых металлических ножнах, а также «талисман» - медвежий клык на цепочке. Я, было, подумал, что клык должен принадлежать медведю, которого убил самолично владелец пояса, но все оказалось гораздо проще, и клык можно купить и у какого-нибудь охотника.

Настал вечер, и теперь мне предстояло отправиться на кораль, где сейчас работают зоотехники и где находятся вездеходчики. С вездеходчиками мне нужно договориться о том, чтобы они съездили с нами к морю, на место нашей последней стоянки, и забрали бы оттуда наши вещи, которые мы там оставили. Михаил не давал никаких конкретных прогнозов относительно исхода переговоров: «Человек ты вроде хороший», говорил он, «у нас тут на севере, как говорится, человек человеку друг, товарищ и брат. Помогут. Объяснишь им ситуацию, что еды нет, что идти дальше не можете, что на метеостанции не помогли - наверно не откажут». Я особых иллюзий не питал: «Идти куда-то, кораль этот искать по тундре», - думал я в смятении, - «Я ж там никого не знаю! С кем разговаривать? Что говорить?».

Путь до заветного кораля был не близким. Михаил же, понимая мои тревоги и неуверенность, а также то, что я могу просто заблудиться (до цели было не менее двенадцати километров) предложил отвезти меня на своей упряжке – «ты весишь всего-ничего, доедем!» сказал он, «собирайся!». Радости моей не было предела, с сердца упал камень, мы вышли из чума и направились к саням Михаила, запряженным пятеркой оленей.

Оленья упряжка, вообще, довольно таки сложное сооружение. Как правило, в нее запрягается именно пять быков, вероятно, это имеет какой-то особый смысл. Управляется упряжка хореем и одной вожжей, причем, «ведущим» является крайний олень, и поворачивать он умеет, как я понял, только в одну сторону. В другую сторону тянут остальные четыре быка. А выбранное ездоком направление держится при достижении баланса и равновесия между «ведущим» и «ведомыми». Повороты осуществляются нарушением того баланса, то есть вожжа либо натягивается, либо ослабляется, и за счет этого вся упряжка поворачивает в нужную сторону. На стоянке вожжа особым образом зацепляется за нарты так, что олени оказываются круто повернутыми в одну сторону. Благодаря этому они никуда не уходят, а только медленно двигаются кругами, выискивая на земле корм для себя.

Сани, они же нарты, также не просты. Обычно на них размещается один человек с небольшим грузом. Эта ажурная конструкция из дерева и веревочных стяжек имеет два массивных полоза и площадку, связанную с полозьями косыми стойками. Когда я чуть раньше, видя как кто-то из Талеевых подтягивает стяжки своих саней и что-то регулирует, спросил, почему бы ни изготовить их из какого-нибудь дюралюминия и фанеры чтоб они были жесткие и прочные, то на меня посмотрели как на неразумного ребенка, сморозившего несусветную чепуху. «Развалится твой дюралюминий!», объяснял Михаил, «Эта конструкция тысячелетиями выверена. Предки на них ездили, и мы ездим. Нечего тут менять».

И в самом деле, при ближайшем рассмотрении и осмыслении принципа по которому работают нарты, становилось понятно, что ничего лучшего придумать невозможно. Они имеют эластичную конструкцию, которая поглощает любые удары и перегрузки. За счет своей эластичности такие сани могут служить очень долгое время, не ломаясь и не расшатываясь, так как люфты и свобода деталей друг относительно друга заложена в них изначально. Сидящий на них человек может ехать с комфортом, так как функцию подвески здесь выполняют косые стойки, под углом стоящие на полозьях.

Михаил подготовил свое транспортное средство, объяснил мне что делать: «Олени пойдут, а мы на ходу должны будем запрыгнуть. Крепче держись!», затем, особым звуком и тычком хорея, он тронул оленей, те побежали, и я упал на уже понесшиеся нарты, вцепившись в жерди изо всех сил. Тот же час рядом плюхнулся и Михаил. Надо сказать, что я был в полной готовности к тому, что на первой же кочке свалюсь с этих саней, но нет! Мы ехали быстро и гладко, я не ощущал ни единого удара, хотя под ногами проносились камни и ямы.

Олени своими телами раздвигали и подминали под себя высокий стланик, через который с трудом пролез бы пеший человек; под их копытами хлюпала болотная жижа; мы двигались вперед со скоростью не менее пятнадцати-двадцати километров в час. Именно сейчас я понял смысл известной песни (ненецкой, кстати) про то, что, мол, «вездеход хорошо, а олени лучше». Вездеход, конечно, везет несравнимо больше груза и в отдыхе не нуждается, однако, по пересеченной и труднопроходимой местности он движется примерно с такой же скоростью. Вездеход требует огромного количества топлива и запчастей, а оленей не надо даже специально кормить, так как едят они сами, стоит только остановить упряжку в подходящем месте.

Стояла уже осень, и полярный день закончился, ночи становились все темнее. К коралю мы подъехали уже в темноте. Тускло светилась керосиновая лампа в окошке балка, оттуда же слышались негромкие разговоры. Именно в эти дни здесь проводились плановые зоотехнические мероприятия: все каратайские оленеводческие бригады поочередно приводили сюда свои стада, и тут оленей считали, вакцинировали, обследовали; предназначенных на забой кастрировали, и так далее. Но уже завтра все это хозяйство будет свернуто и вместе с людьми отвезено на двух гусеничных вездеходах в поселок. Можно сказать, что нам с Наташкой сказочно повезло оказаться в нужное время и в нужном месте.

Главный вездеходчик, с которым сейчас говорил Михаил, явно был человеком исключительной духовной и физической силы. Как-то само собой получилось так, что обо всем договорился сам Михаил, а я, чувствуя себя кем-то вроде «пленного немца», стоял в сторонке, слушая непонятную мне речь и пытаясь под любопытными взглядами пар двадцати глаз, изображать достоинство. Вездеходчик же, коми, рыжая борода, крупное лицо, будто из камня, слушал Михаила в голосе которого звучали просительные интонации молча, не выражая ни единой эмоции. «Человек-скала», думал я. Вообще, перед подобными людьми, источающими силу и холод, я всегда испытывал восхищение и страх. Да и как можно не бояться и не уважать такого? Таких людей, верно, и пули не берут, отскакивают как бумажные катышки. Позднее, когда мы поедем в поселок, я так и не смогу вызвать никаких эмоций, или даже внятных слов в свой адрес у этого человека: когда буду дарить ему свой замечательный топор; когда буду пытаться заговорить с ним о погоде – он так и останется для меня загадочной каменно-ледяной глыбой.

Михаил закончил. Главный вездеходчик молчал. Окружающие по-ненецки обсуждали меня. «Точно, как пленный», подумал я и подсел к людям, на лавку за стол; закурил. Очень некомфортно себя чувствуешь, когда стоишь посреди толпы народу этаким экспонатом, все про тебя говорят, а ты ни слова не понимаешь. Хорошо хоть, пальцами не тыкают. Вездеходчик что-то буркнул по-своему, кто-то предложил мне чаю. В разговорах, булькающих вокруг меня, снова, среди ненецких слов стали проскакивать разные «вертолеты», «поезда», «вездеходы» и «гостиницы». Определить, какой же вердикт вынес главный вездеходчик, я был не в состоянии. К разговору подключился еще один человек, водитель второй машины, полная противоположность первому. Тоже коми, но высокий и худой, с добрым и немного печальным лицом.

На обратном пути Михаил сообщил мне, что все разрешилось благополучно, и завтра за нами приедут. На вездеходе мы отправимся за нашими вещами, а потом, вместе со всеми двинемся в поселок. Почти в полной темноте нарты снова неслись сквозь болотца и стланик. Мы говорили на какие-то отвлеченные темы: о людях, об обществе и тому подобном. Вообще, сама по себе близость к этим всем людям, общение, то что ко мне хорошо относятся и даже называют меня «хорошим человеком» доставляло мне огромное удовольствие. Я был страшно благодарен Михаилу Талееву, всей его огромной семье и другим людям, жителям Каратайки, работающим в этом месте. Я надеялся встретиться с ними еще раз, в следующем году. Кстати, так оно и случится, когда мы будем начинать в здесь свое следующее путешествие.

А сейчас нас ждал чум, в котором наверняка уже все спали, спрятавшись в балаганы, а завтра – поездка. Сначала мы двинемся на побережье, где все еще бьется на ветру наша пустая палатка и сиротливо стоит на песке лодка. Там мы соберемся, вернемся к чуму, потом еще целый день будем общаться с Талеевыми, пакуя свои вещи и обмениваясь контактами друг с другом, чтобы не потерять их в огромном мире. С одной стороны, конечно, хотелось домой, но как же хорошо нам было среди этих людей и среди этих мест. Но ничего, в будущем ничего не мешает нам оказаться здесь снова.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Поделиться

Лицензия Creative Commons
Произведение «Севпростор» созданное автором по имени Севпростор, публикуется на условиях лицензии Creative Commons «Attribution» («Атрибуция») 4.0 Всемирная. Яндекс.Метрика