Еще кое-что об истории севера:

Свернуть

Интересные путешествия по Арктике

Наверняка, многим известны такие выдающиеся путешественники и исследователи Арктики, как Фёдор Литке, Степан Макаров, Эдуард Толль, Владимир Русанов, Борис Вилькицкий, Георгий Брусилов, Георгий Седов, Георгий Ушаков, Николай Урванцев и т.п. Однако, все это в основном — ученые, действующие в составе организованных или спонсируемых государством экспедиций.

Новая Земля, художник А.А, Борисов
Новая Земля, художник А.А, Борисов
Новая Земля, художник А.А, Борисов
Новая Земля, художник А.А, Борисов


Я же хочу рассказать про обычных самостоятельных путешественников, совершивших вместе с тем очень интересные и нетривиальные путешествия.

Глеб Травин

В 1928–1931 годах молодой житель Камчатки, электрик, спортсмен, командир запаса Г. Л. Травин совершил необычайное путешествие. Он проехал на велосипеде вдоль границ Советского Союза, включая и арктическое побережье страны.

Путешествие по Арктике на столь необычном для нее виде транспорта потребовало огромного мужества, выдержки, силы воли и целеустремленности. На велосипеде путешественник прошел маршрут протяженностью 85 000 километров.

Посмотреть больше фотографий и прочитать рассказ о его путешествии можно тут.

Травин
Травин
Травин
Травин

Дмитрий Буторин и Михаил Скороходов

Два энтузиаста - потомственный помор, рыбак и охотник Дмитрий Буторин и журналист Михаил Скороходов, на небольшом утлом суденышке прошли древним поморским путем вдоль берега Ледовитого океана, по волокам через Канин и Ямал, из Двины в Обскую губу и далее - в легендарную "златокипящую" Мангазею.

Впоследствии подобный маршрут многие пытались повторить, но даже большим подготовленным группам это не удавалось - например, экспедицию "Ушкуйники" в конце 1980-х годов эвакуировали с Пёзского волока вертолетом.

Посмотреть больше фотографий и прочитать рассказ об их путешествии на Щелье можно тут.

Путешествие на Щелье, автор фото В.Первенцев, РИА Новости
Путешествие на Щелье, автор фото В.Первенцев, РИА Новости
Путешествие на Щелье, автор фото В.Первенцев, РИА Новости
Путешествие на Щелье, автор фото В.Первенцев, РИА Новости

Евгений Павлович Смургис

Евгений Павлович Смургис в одиночку совершил переход по арктическим морям из Тикси в порт Диксон, достигнув в районе мыса Челюскина параллели 77 градусов 45 минут северной широты. Впервые маршрут гребной лодки был проложен в арктических морях, где навигация длится от силы месяц-полтора, да и то большей частью с помощью ледоколов.

4 июня 1993 года Е. П. Смургис вышел на лодке «МАХ-4» из Мурманска в Лондон и за два месяца миновал Баренцево, Норвежское и Северное моря. Оставив в Лондоне сына, он в одиночку продолжил кругосветное путешествие, направляясь к испанскому порту Кадис. В ночь на 15 ноября 1993 года в жестокий шторм у побережья Франции Евгений Смургис трагически погиб.

Посмотреть больше фотографий и прочитать рассказ о его путешествии можно тут.

Путешествие Смургиса на Мах-4
Путешествие Смургиса на Мах-4
Путешествие Смургиса на Мах-4
Путешествие Смургиса на Мах-4

Метелица

«Метелица» — женская полярная лыжная команда, созданная Валентиной Кузнецовой в 1966 году. Совершила путешествия в Амдерму, на Северную землю, на Землю Франца-Иосифа, на Северный полюс, Южный полюс и во множество других труднодоступных мест.

Посмотреть больше фотографий и прочитать рассказ об их путешествии можно тут.

  Женская полярная лыжная команда
Женская полярная лыжная команда "Метелица"
  Женская полярная лыжная команда
Женская полярная лыжная команда "Метелица"

Жиль Элькем

Французский журналист и фоторепортер Жиль Элькем впервые в истории полярных исследований решил пересечь арктическое побережье Евразии с запада на восток от мыса Нордкап в Норвегии до мыса Дежнева на Чукотке, используя при этом традиционные способы передвижения: пешком, на лыжах, оленьих и собачьих упряжках. Этот небывалый поход протяженностью свыше 10 тыс. км продлился четыре года.

Весь путь от Атлантического до Тихого океана он прошел в одиночку. Бoльшая часть маршрута лежала в труднодоступных арктических регионах. В течение четырех лет Жиль Элькем плыл на байдарке вдоль суровых северных окраин материка, или приспосабливаясь к зимней Арктике, передвигался на лыжах, собачьих или оленьих упряжках.

Жиль Элькем
Жиль Элькем
Жиль Элькем
Жиль Элькем


Подавляющая часть маршрута проходила по территории России. Экспедиция стартовала 30 мая 2000 года. Преодолев на байдарке расстояние в 350 км, Жиль Элькем пересек российско-норвежскую границу, чтобы через 4 года, сменив байдарку и оленью упряжку, на ездовых собак, финишировать в пос. Уэлен на берегу Берингова пролива.

Первый этап путешествия завершился в пос. Мезень (Архангельская обл.) в сентябре 2000 года. Путешественник прошел пешком через Кольский полуостров. Далее началось плавание по Белому морю: Ж.Элькем прошел от Кандалакши к Соловецким островам, затем до Архангельска и далее до Мезени.

В начале ноября 2000 года начался второй этап экспедиции. В условиях полярной ночи Жиль Элькем прошел через труднодоступные и малонаселенные арктические регионы. Участок Мезень – Нарьян-Мар он преодолел на лыжах, с санями, загруженными снаряжением и продуктами. Этап завершился весной 2001 года в поселке Лабытнанги.

Третий этап путешествия был осуществлен летом и осенью 2001 года. На каяке путешественник прошел по Оби и Обской губе и достиг поселка Нида.

Четвертый – самый протяженный и трудный этап – стартовал в ноябре 2001 года. Ж.Элькем на лыжах и собачьей упряжке пересек юг Таймырского полуострова. Двигаясь по тундре и льду замерзших рек, он в конце августа 2002 года прибыл в поселок Усть-Оленек. Здесь путешественник оставил своих собак, и на каяке – пятый этап – добрался до арктического порта Тикси.

Отсюда в ноябре 2002 года начался шестой отрезок маршрута. К весне 2003 года Ж.Элькем на своей собачьей упряжке добрался до порта Певек. Путешественник не захотел расставаться со своей упряжкой и пересаживаться в каяк, поэтому он сделал остановку на лето. В заброшенной деревне Янранай в окрестностях Певека, он восстановил разрушенный дом и прожил в нем вместе со своими собаками до следующей зимы.

В январе 2004 года Элькем вновь вышел на маршрут, чтобы 4 апреля 2004 года завершить свое грандиозное четырехлетнее предприятие у мыса Дежнева на краю Евразийского материка.

Рассказ Элькема о путешествии из журнала «Вокруг Света»

Жиль Элькем
Жиль Элькем
Путешествие по Арктике
Путешествие по Арктике
Путешествие по Арктике
Путешествие по Арктике
Путешествие по Арктике
Путешествие по Арктике

Путешествие по Арктике
Путешествие по Арктике
Путешествие по Арктике
Путешествие по Арктике
Путешествие по Арктике
Путешествие по Арктике
Жиль Элькем
Жиль Элькем

Март 1999 года. Бретань

Это приключение началось примерно 5 лет тому назад. Живя затворником в маленьком уединенном домике на бретонской равнине, я подолгу разглядывал атлас мира, висевший на стене моего кабинета. Здесь я готовился к своим экспедициям. Начиная с 20 лет я обошел значительную часть планеты, сначала в качестве простого странника, а затем, после основательного изучения законов Природы, как профессиональный фотограф и исследователь.

Но в одно мартовское утро я ощутил призыв более глубокий, тот, который заставил меня отложить все и задуматься о будущем. Я не хотел больше искать очередную точку на карте или новый сюжет для репортажа. Мне — скоро 40, и я хочу новой жизни, хочу сменить кожу, забыть мои корни и вновь стать кочевником, который сидит во мне. Мои глаза охватывали необъятность русской Арктики — от Атлантики до Тихого океана, от Баренцева моря до Берингова, — задерживаясь поочередно на других таинственных морях, названия которых звучали для меня как музыка — Белое, Карское, море Лаптевых, Восточно-Сибирское, Чукотское море. В то спокойное весеннее утро я отчетливо услышал эхо ледяного ветра в тундре, кружение оленьих стад в сумеречном свечении полярной ночи. Названия не столько говорили, сколько взывали ко мне: Ямал, Таймыр, Чукотка. Меня звали люди, которых я никогда еще не встречал. Этот крик, кажется, донесся из ночи времен, из той доисторической эпохи, когда человек должен был охотиться, чтобы выжить, скитаться, преследуя дичь. От этого человека неандертальской эпохи во мне осталось несколько генов, которые породили неудержимое и леденящее желание — зов Великого Севера.

31 марта 1999 года. Рождение проекта

Выбор в качестве «игровой площадки» России казался для меня очевидным с самого начала. Мне нужно было пространство для деятельности достаточно обширное, чтобы совершить вдалеке от цивилизации путешествие длиной в несколько лет. Кроме того, некоторые северные народности, сохранившие свои традиции, должны были удовлетворить мою жажду к познанию неизведанного в плане этнографическом. Сама цель экспедиции состояла в том, чтобы жить там, где не выживает большинство путешественников, адаптироваться к беспощадным условиям Арктики — чтобы лучше понять, лучше видеть, лучше чувствовать. Не оставаться простым наблюдателем, коим я был, когда делал свои разнообразные репортажи, а стать настоящим действующим лицом на сцене Великого Севера.

У меня, правда, был опыт жизни в Арктике почти 20-летней давности. В 23 года, вступив в маленькое общество Inuit Groenland, я изучал эскимосский язык, охотился и ловил рыбу, чтобы прокормить восьмерых собак в санной упряжке. Но теперь мое приключение обретало совсем иной масштаб: мне предстояло пройти не одну тысячу километров по полярной пустыне, пренебречь тысячей опасностей и жить в условиях, едва ли не самых безжалостных на планете. Во время пути, который будет длиться более тысячи дней, мне нужно было испытать не только свои физические возможности, но еще в большей степени — психические... При этом я подозревал также, что путешествие это может увлечь меня значительно дальше — до бескрайней Сибири. Осознав, что все это мне придется проделать в одиночестве, я, оглушенный грандиозностью своего проекта, попытался было подавить этот эмбрион безумия, но мое решение — я это чувствовал — уже взяло верх.

В общих чертах проект под названием «Арктика» поначалу являл собой несколько листков бумаги, куда были внесены: команда, состоящая из участника и руководителя в одном лице, путевые наметки, сделанные с помощью атласа, а также эфемерный, если учитывать мой счет в банке, бюджет. У меня не было ни единого су капитала, но при этом у меня не было и долгов. Я всегда избегал трат в кредит, поскольку они вели к несвободе, то есть к жизни, которой я себе не желал…

Подготовка к экспедиции была трудоемкой, изнурительной, выматывающей нервы, а порой и деморализующей. Я и не подозревал, что открыл ужасный мир, в котором слово значит немногим больше, чем чашка кофе со сливками. Но как бы там ни было, каждая дверь, закрывавшаяся передо мной, только удесятеряла мою решимость, каждая новая неудача только утверждала меня в ней — я распрямлялся, словно сжатая пружина, до последнего мгновения надеясь заполучить чудо-спонсора. Я отказывался признать, что задуманная мною трехлетняя авантюра не вписывается ни в чьи планы — настолько я был покорен красотой моего проекта и ослеплен жаждой приключений. Чудо-спонсор так и не появился, во всяком случае тогда, и для осуществления задуманного мне пришлось продать все, что у меня было: дом, машину, кое-какие мелочи. Но я не сожалел о потере этих материальных благ, потому что теперь был наконец абсолютно свободен.

Май 2000 года. Норвегия

30 мая. Термометр показывает 4°С, а я спускаю каяк в бухточке норвежского Порсангер-Фьорда. Место это расположено достаточно далеко за Полярным кругом — 70° с.ш. Несколько неподъемных рюкзаков, погруженных на борт с помощью пинка ногой, и — к моему великому изумлению, каяк остается на плаву.

Последний взгляд на запад, и я поворачиваюсь спиной к Атлантике. Моя цель далеко-далеко на востоке — Берингово море, более 12 тысяч километров сероватой трясины. Мыс Дежнева, располагающийся на крайнем востоке Чукотки, казался мне тогда недосягаемым, но экспедиция, которой я задолго до ее начала отдал чуть ли не всего себя, невзирая на все трудности и разочарования, началась…

И у меня уже не было иной альтернативы, как броситься в эту авантюру и грести, подобно одержимому, чтобы забыть о тоске и неуверенности, которые охватывали меня. После долгого дня плавания, с рассвета до полуночи, я устроил свой первый бивак на карнизе, нависающем над фьордом. Открыл бортовой журнал и записал без всяких эмоций: «День 1-й: 42 км».

Июнь 2000 года. Кольский полуостров, 400 км

Норвежский город Стурскуг противостоит русскому городу Борисоглебский. На одном берегу — страна четко управляемая, может быть, даже слишком хорошо организованная, с самого начала встречающая довольно холодно. На другом — симпатичный беспорядок, который одаряет человеческой теплотой, компенсирующей все неурядицы. Русский пограничный пост — не что иное, как простой деревянный домик. Туалеты — снаружи, на ничейной земле. Они тоже резко контрастируют с комфортабельными туалетами норвежского пограничного поста, которые встречают туристов. Приезжая на автомобилях из Киркенеса, те фотографируются на фоне русского пейзажа. А затем, купив на норвежские кроны русский сувенир, возвращаются, вполне довольные собой.

Я среди всех представленных товаров выбрал каяк для плавания по морю и, купив его, установил на маленькой повозке, чтобы с ее помощью преодолеть Кольский полуостров и добраться до Белого моря. Пересечение этой демаркационной зоны сопряжено с немалыми проблемами, поскольку для проезда транспорта граница закрыта. Потребовались месяцы хлопот и переговоров с российскими властями, чтобы получить специальное разрешение. Надо сказать, что русское полярное побережье — территория не слишком пригодная для туризма. На протяжении 100 км пограничная зона занята чередой впечатляющих гарнизонов и военных сооружений. Мне предстояло стать первым пешеходом, пересекшим эту границу.

Июль 2000 года. Белое море, 800 км

Белое море с его низинами, пустынными берегами и возникающими время от времени миражами способно повергнуть человека, особенно путешествующего в одиночку, в своего рода оцепенение. Достигнув Кандалакши, я спустил каяк на воду, чтобы плыть дальше. Сорок дней плавания вдоль пустынных берегов явили мне зрелище необычное и без конца обновляющееся — леса, возвышающиеся над морем, забавные морские млекопитающие, бесшумно плывущие рядом с лодкой, местные жители, ведущие на великом Русском Севере борьбу со стихией в состоянии полного экономического упадка.

Белый фасад монастыря — своего рода сигнальный огонь большого острова Соловки. В эту неспокойную пору он появился, освещенный заходящим солнцем, и затем исчез во мгле. Течение фарватера неумолимо относило меня к северу, и мне приходилось выкладываться изо всех сил, чтобы не проскочить мимо своей цели. Об этом отрезке пути в 20 км я думал много раз еще в начале своего путешествия. Я мысленно представлял себе эти суровые острова и то печальное прошлое, которое они воскрешали в памяти. И вот — по контрасту они, казалось, приглашали к своим берегам, а отблеск золоченых куполов заставил меня улыбнуться. Мне пришло в голову, что я больше семи часов плыву по направлению к тому, что узники ГУЛАГа считали адом.

Я причалил к островку, разбил палатку и возрадовался настоящему мгновению и необыкновенному покою. Два костра мерцали недалеко от монастыря. Возле одного из них пел какой-то мужчина. Никакой другой шум не нарушал тишины этой ранней ночи. Позади куполов восходила луна, и все застывало как единая картина. Соловки стали переломным моментом в моем пути. Там я нашел покой для души и ясность, необходимую для моего предприятия. После Соловков одиночество больше не удручало меня, я понял, что смогу свыкнуться с ним. Именно там мое путешествие началось по-настоящему.

Ну а пока мне предстояло плыть вверх по морю, чтобы достичь находящегося километрах в 20 отсюда Летнего Наволока. Потом была Мезенская губа, знаменитая своими морскими укреплениями: крепость с максимальной толщиной стены11 м — самое крупное морское укрепление в России и одно из крупнейших в мире. Здесь мне нужно было как следует подумать о плавании, так как течения в этом регионе наиболее опасны. Я отпраздновал свой сотый день пути и вторую тысячу преодоленных километров, подумывая об ограничении потребления продовольствия. Порывы ветра не стихали, и я воспользовался ситуацией, чтобы нанести визит обитателям Чецы. Прогулка по деревне оказалась недолгой, так как зимой в ней живут всего три семьи. Ни магазинов, ни школы, ни почты.

Пока жена Володи, одного из немногочисленных жителей деревни, поила меня чаем из старого самовара, в дом зашел Алексей, вернувшийся из леса. Он положил свою сумку, снял сапоги и устроился в углу; несмотря на преклонный возраст, глаза его искрились энергией. Грибы и десяток щук, которые он принес, стали моим подспорьем на зиму. Я всем сердцем ощутил щедрость и теплоту этих простых людей. Если бы не они, путешествие мое свелось бы к простому преодолению миль, а бортовой журнал с записанными в нем маршрутами выглядел ужасно нудным.

То, что я добрался до Мезени в соответствии с заранее разработанным планом, укрепило мою веру в себя. Я только что сделал большой «шаг» по России, и мне не терпелось начать свой долгий путь — по предстоящей зиме.

Декабрь 2000 года. Полуостров Канин, 2 200 км

Это были дни марша со скоростью улитки: я тащил сани с грузом 130 кг. Постоянно дул ветер, а над головой простиралось безнадежно серое небо. Какая земля, какой тяжелый труд! Каторга… хоть и добровольная. Я достиг пятой бригады стойбища оленеводов и десять дней жил в юрте моего друга ненца Алеши вместе с его женой Надей и маленькой дочкой Дарьей. Стойбище — крошечный остров растительности, затерянный в тундре, — располагалось вблизи леса. Женщины очень дорожили этим местом: помимо леса, где можно было добывать провизию, недалеко была замерзшая река.

В общей сложности здесь зимовало 20 человек — шесть семей, а также около 15 собак и стадо из 2 000 оленей. Я постоянно сопровождал Алексея в поисках большого стада и осваивал технику управления оленьей упряжкой. Территория показалась мне крайне сложной для передвижения, но сани были хорошо приспособлены к ней. Во время моего пребывания здесь небо слегка прояснялось лишь в интервале между 11 и 14 часами дня. В остальное время стояла долгая полярная ночь, поэтому искать стадо в тундре, в сумерках, без какого-либо ориентира, заметного глазу, для меня было сложно. Но не для Алеши. Он пояснял свою работу так: «Я знаю здесь каждое озерцо, каждый холм, каждое деревце. Никаких секретов, это — наша профессия».

Январь 2001 года. Малая тундра, 2 500 км

Я добрался до Малой тундры! Мой план вести оленью упряжку по ее бесконечным просторам наконец осуществился. Но, отправляясь в путь, я испытывал скорее тревогу, чем удовлетворение. Два моих оленя упорно трудились, снег доходил им до загривков. Трудился и я, поскольку должен был искать дорогу в бесконечном лесном лабиринте, а иногда прокладывать ее заступом и топором. Полярная ночь — это пора тяжелого испытания: кажется, что продвигаешься по длинному тоннелю. Когда разбираешь палатку поутру — еще стоит ночная темень. Когда разбиваешь бивак к 14 часам — уже наступает ночь.

Чем дальше я продвигался вниз по течению реки Сулы, тем больше мне казалось, что я шагаю прямиком в пасть дьявола. Погода становилась адской: проливные дожди чередовались с тридцатиградусным морозом. Прямо в палатке я искупался в ледяной воде так, что у меня промерзло все обмундирование. Теперь я страдал от сильного обморожения пальцев рук и ног. Отставание от графика продолжало увеличиваться, и мне приходилось тщательно экономить все: продовольствие, свечи, спички. Мой караван можно было назвать теперь «Великим отступлением из России». Выглядело это так: во главе шел согбенный исследователь, прокладывающий дорогу, за ним два оленя, на веревках и аркбутанах тянущие сани, которые увязали через каждые полсотни метров, замыкала кортеж собака с опущенным хвостом, которая не повышала ни престижа, ни скорости нашего обоза. За 20 дней с начала похода я едва ли больше двух раз заметил солнце. Пейзаж в серых тонах еще более усиливал чувство одиночества, спасало только то, что времени на размышления просто не было.

На память мне тогда не раз приходили слова моих знакомых оленеводов: «С твоими оленями ты недалеко уйдешь. Изголодавшись, они откажутся идти. Тебе надо заменить их дня через два или три». Но, к несчастью, стойбища на пути я не встретил. И в это утро я прекрасно понимал, что сил у коренного оленя больше нет, когда же он внезапно упал на месте, я подумал об ударе судьбы. Десять раз он поднимался в ответ на мои мольбы –– и падал снова. Нам нужно было добраться до какой-нибудь лачуги и переждать, пока он выздоровеет. Но ни одно из моих животных не дожило до этого. Изнуренные, они валились, чтобы больше не подняться.

Так из крайней нужды я внезапно попал в изобилие. Я и представить не мог, сколь сильным было и мое недоедание: эти килограммы мяса я проглатывал не в силах насытиться. Чувствовал ли я грусть, когда добивал своих оленей? Не буду говорить об этом. Законы Арктики безжалостны: когда человеку нужно выжить, у него пробуждается животный инстинкт, и он утрачивает всякую сентиментальность. Мое тело заставляло считаться с необходимостью: это мне нужно, чтобы кормиться, есть, пожирать.

Март 2001 года. Баренцево море, 3 000 км

«Остановись и заходи согреться. Ты можешь выспаться здесь, и у меня есть еда для тебя», — от этих простых слов Альберта сразу стало спокойно и хорошо. В ожидании ужина я принялся выдирать льдинки из своей бороды. Альберту 71 год, но он продолжает ловить рыбу и охотиться. Можно ли вообразить уединение, подобное тому, в котором находится Альберт? До ближайшей деревни не менее 200 километров!

Часто в течение дня я размышлял о целесообразности таскания саней в полярной пустыне, но каждая встреча, даже будучи редкой, приносила мне несказанную радость и чувство душевного комфорта. На последнем этапе пути мне встретились три смелые женщины и двое мужчин — пять метеорологов с мыса Константиновского. Уроженцы Архангельска, они регистрируют метеоданные, не имея возможности передать их: радио сломалось. 11 месяцев из 12 они живут на мысе с запасом провианта на один год, без средств связи, если не считать телеграфного аппарата Морзе. Надо ли говорить, что мой мобильный телефон и карманный калькулятор произвели на них сильное впечатление. Во время обсуждения энергии батареек калькулятора Сергей, начальник базы, внезапно прервал меня и заявил весьма торжественным тоном: «У нас в России есть калькуляторы, с помощью которых считают более 100 лет и без всяких батареек». Потом вышел и вернулся с необыкновенным предметом — знаменитыми русскими счетами! Да и можно ли жить уединенно месяцами на арктическом побережье при температуре –30°С, если потерять чувство юмора.

Апрель 2001 года. Карское море, 3 500 км

Кончилось одиночество последних месяцев. У меня теперь пять собак, участвующих во всех моих приключениях — и хороших, и не очень. Эта упряжка собиралась отовсюду. Но зато теперь нет больше ни веревок, ни ремней оленьей упряжки, и это неоценимо. Моя палатка расположена посреди Югорского полуострова. Позади — Баренцево море и Европа. Впереди — Карское море и Азия. Слева — остров Вайгач, дальше к северу — Новая Земля. Для меня эта географическая точка — более чем этап пути: я завершил переход через европейскую Арктику и вступил в Сибирь — это еще 8 000 км. По крайней мере, тогда я полагал именно так, но силы Природы рассудили по-иному: воды Байдарацкой губы, отделявшей меня от полуострова Ямал, открылись, и это вынудило меня переориентировать путь к югу, через Воркуту. Говоря иными словами, нужно было опять повернуть в Европу, перейдя сначала через Уральские горы, что означало крюк длиной почти в тысячу километров.

Май 2001 года. Урал, 4 000 км

Прощаясь, Коля сжимал меня в объятиях, не зная, что сказать. Я в свою очередь говорил слова благодарности: пребыванием в Воргашоре, маленьком шахтерском городке в пригороде Воркуты, я обязан именно ему. Ожидавшие новых приключений собаки с радостью прервали наше расставание. Барс наблюдал за мной своими большими круглыми глазами, будто спрашивая, какая еще новая причуда взбрела на ум хозяину. Из-за снега мы лишились санной тяги. Теперь каждая собака несла вьюк в 4 кг — немного, если сравнивать с верблюдом, я невольно вспомнил свой переход по Сахаре 10-летней давности… Я в последний раз оглянулся назад и после такой теплоты и дружбы почувствовал себя потерянным и одиноким. Это неприятное ощущение длилось дня два, но, как всегда, с одиночеством пришлось смириться.

Мы продвигались вдоль реки Воркуты, и с каждым днем все явственнее чувствовалось приближение весны. Вот и первая бабочка, потом — ручей, журчащий в ложбине, приметы, вызывающие неописуемое волнение. Надо прожить целую зиму вне дома, чтобы понять радость, которую испытываешь при виде маленького цветка, храбро пробивающегося через снежный пласт. 30 мая 2001 года по завершении перехода в 27 км я снова оказался в Азии. Межевой столб указывал границу между двумя континентами. Мы — на полярном Урале.

Узкий проход отмечает линию водораздела между Карским морем и бассейном Оби, реки, до которой я доберусь несколькими днями позднее. Лабытнанги станет завершением моего зимнего этапа. В моем кильватере уже 4 000 км. Я богатый человек, богатый моментами испытаний и сбивающими с толку контрастами.

Июль 2001 года. Обская губа, 4 500 км

В глазах моих друзей из Лабытнанги читалось беспокойство: они смотрели, как я ухожу в одиночестве. У Великой Обской губы, с ее яростными порывами ветра, дурная слава, и предпринимать путешествие одному, на каяке, им казалось безумием. Я совсем один, без моих верных собак, уже отправленных к месту назначения — в маленькую ненецкую деревню Антипаюта, в 800 км дальше к северу.

Я решил не идти к главному рукаву Оби, а следовать лабиринту ее фарватеров — это более прямой путь на восток, да и течение благоприятнее. В результате я оказался среди заболоченных берегов, населенных миллионами комаров. Рыбная ловля — и особенно ценного на Оби муксуна — в это время здесь в самом разгаре. Пейзаж, остававшийся позади, по мере моего продвижения постепенно превращался в туманный мираж, сквозь который изредка проглядывали вершины Урала.

Ветер усилился до 5 баллов по шкале Бофорта, а волны, которые я старался преодолеть, становились все более свирепыми. Осмотрев горизонт в бинокль и поняв, что низкие и заболоченные острова дельты Оби на обозримом расстоянии не видны, я изо всех сил налег на весла, чтобы закончить наконец путь, который выведет меня из дельты. Пятнадцать дней жизни в болотах почти отвратили меня от путешествия. В августе появилась черная мошкара, и жизнь на биваке стала невыносимой. Никогда не описать мне муки, которым подвергаются жертвы этих насекомых!

Барометр непрерывно падал, и я посматривал на небо с некоторой тревогой. В 4 утра скорость ветра достигла 120 км/ч. Дождь хлестал по моей маленькой палатке, мы — в глубине впадины: Обская губа белая от пены. Я бросил взгляд в окошко: каяк лежал на берегу, засыпанный песком. Я снял эту сцену и внезапно осознал, что силой урагана поднимается вода! Через несколько минут каяк будет накрыт разбушевавшимися волнами. Я оставил камеру и мгновенно выбежал наружу, чтобы спасти лодку. У некоторых кораблей такого шанса не оказалось, в последующие дни я увидел их выброшенными на отмель.

Я немного волновался, когда причаливал к ненецкому чуму — типи из оленьих шкур. На смену народу ханты, к которым я приплыл в первую неделю, явились ненцы, в течение лета промышлявшие рыбной ловлей. Меня везде встречали с любопытством, но особое внимание привлекал каяк: как я приплыл издалека без мотора?

Хе — древняя деревня, ликвидированная в 1961 году как «неперспективная». Единственный житель этого поселения — Сергей, сын ненца и материкоми. Сегодня от его деревни ничего не осталось, разве что кладбище, возле которого недавно в память о первых колонистах 1512 года построили православную церковь. Сергей напомнил мне пионеров Дикого Запада. Поработав диспетчером в Надымском аэропорту, он выкупил кусок земли в своей родной деревне и построил там избу, где и живет теперь круглый год, занимаясь рыбной ловлей и охотой. Он угостил меня копченым муксуном и даже несколькими огурцами, выращенными в теплице у самого Полярного круга. «Возвращайся, когда хочешь, и живи здесь!» — были его последние слова, которые я не могу забыть.

Январь 2002 г. Гыданский полуостров, 5 500 км

После команды «трогаться» собаки прошли несколько метров и сани зарылись в сугроб. Вытащить их одному невозможно. Мои хвостатые попутчики, гораздо меньше меня озабоченные случившимся, тут же уселись наблюдать за мной. Привыкшие к небольшим пробежкам вокруг деревни Антипаюта, они были абсолютно не готовы к экспедиционной жизни, тем более с грузом в 400 кг. Я пребывал в сомнениях. Ближайшая стоянка была намечена на расстоянии 700 км. Я надеялся найти базу примерно в 500 км отсюда, но точное ее местоположение мне было неизвестно. Полуостров Гыданский, отделяющий бассейн Оби от бассейна Енисея, пустынный, гористый, изборожденный реками и каньонами, вне всякого сомнения, был самым диким и малонаселенным районом во всей сибирской тундре. Я не нашел на своем пути ни следа, ни избы, ни даже кочевья. Это было 24 декабря –– в сердце полярной ночи, то есть на следующий день после самого короткого дня года.

С помощью вовремя подоспевшего охотника Бориса я вытянул сани и с достоинством пересек деревню, преодолев 20 км до бивака, который я расположил на припае. Но из-за пурги, длившейся без передышки по 10 дней, нужно было все устанавливать заново. Новые собаки, оставшиеся снаружи, оказались в незавидном положении, но очень быстро осознали, что никакое жилище их больше не защитит, и лишь снег станет их единственным покрывалом от ветра, постоянно дующего в тундре.

Я должен найти устье реки Сале-паютаяха, по которой мы поднимались до истока, но сведения, которые дал Борис, не соответствовали ни моей карте, ни моим глазам. Тогда я решил пойти на разведку пешком. Сегодня 1 января 2002 года — время прекрасное и спокойное. Я освободил собак, внимательно наблюдая за четырьмя новичками. Огромная оранжевая луна погрузилась в прибрежные льды, прежде чем вновь подняться на моем северном горизонте. Я продолжил свой путь к югу, когда между двумя собаками началась стычка, внезапно перешедшая в общую драку. Собаки, превратившиеся в волков, жаждущих крови, набросились на Сокола, который отбивался, как сущий дьявол. Я немедленно вмешался в эту свалку, но мои крики и удары ногами слабо воздействовали на эту взбесившуюся банду.

Я кричал, вопил, бил, я был просто уничтожен этой ужасной сценой. Когда мне наконец удалось разогнать стаю, Сокол неподвижно лежал в выемке льдины. Уставший и вконец вымотанный, я схватил ружье, чтобы прервать его страдания, но он вдруг, пошатываясь, поднялся и при моем приближении снова упал. Несколько мгновений я пытался согреть и успокоить его. Но его лапы уже замерзали, температура –45°. Я быстро взвалил его на плечи и понесся в стойбище, молясь, чтобы он выжил. Наконец –– палатка! Сокол входит в нее сам, зная, что это его спасение. Я укладываю его на мою оленью шкуру, нежно глажу, потом разжигаю печку. Температура быстро поднимается, и Сокол как будто оживает, хотя его дыхание еще затруднено. Добрые глаза смотрят на меня, словно спрашивая о причинах такой злобы. Потом он вытягивается во всю длину, его дыхание превращается в хрип, язык вываливается. Я пытаюсь подбодрить его взглядом, массирую его сердце. Все напрасно…

«Не умирай, Сокол, я умоляю тебя!» Но Сокол уже мертв, и я плачу. Собаки снаружи все поняли и лежат молча. Сокол — великолепная лайка с Новой Земли — хотел быть другом для всех, у него был жизнерадостный нрав, который скрашивал нашу дорогу. Он — моя первая собака, я любил его больше всех. Без сомнения, именно по этой причине он был нелюбим остальными. Теперь его молодое тело лежит во льдах Тазовской губы. Я покинул его навсегда…

Я изо всех сил торопился покинуть это проклятое место. Собаки поняли, что я управляю ими железной рукой, и ни одна из них не противилась моим командам. Мы продвигаемся прямо на юг, к реке Большая Харвутаяха, и я не останавливаю упряжку до самой ночи. Белый конический силуэт на берегу — это, безусловно, чум. Я — почти счастлив. Его обитатель Валентин встретил меня приветливо, сделал мне «кисси» (болотные сапоги из оленьих шкур), прибив к ним подметки из соломы.

«Твое путешествие будет тяжелым. Ты можешь замерзнуть в дороге. Мы будем ждать новостей от тебя по радио Дудинки», — это были его напутственные, не слишком ободряющие слова.

Прощайте, люди и Обская губа! Чем дальше я продвигался по полуострову Гыданскому, тем ниже опускались показания термометра и тем сильнее становилось впечатление, будто я вступил в тоннель, который ведет в никуда…

Мои записи — лаконичные каракули в бортовом журнале — свидетельствуют:
8 января, –52°, это жестоко, бесчеловечно
10 января, –58°, пронзительный восточный ветер, обморожение пальца, усилились ревматические боли
11 января, –52°, спина одеревенела, невозможно шевельнуться, плачевное состояние
12 января, –55°, пурга, изнурен, даже не могу писать в журнале... Выдержу ли?
13 января, –45°, как хорошо в палатке, наконец, немного передышки
16 января, –42°, 5 000 км от мыса Нордкап
17 января, –55°, возвращение солнца, наконец-то!

Я уже знал, что бензина, как и других необходимых для моего существования припасов, не хватит, если принять во внимание мое крайне медленное продвижение. Мобильный телефон не работал со времени отправления из Антипаюты, иными словами, связи с внешним миром больше не было. В глубине души мне нравился этот вызов, он не пугал меня. Мне придется быть сильным, ведь непростительна даже малейшая тактическая ошибка. Каждый вечер я упражнялся, устанавливая палатку в перчатках, влажных от дневной работы. «Только не лишиться рук», — то и дело повторял я, как заклинание. Разбив палатку, я был все-таки спасен, хотя бесполезные культи едва подавали признаки жизни. Этот прискорбный эпизод заставил меня осознать свою крайнюю уязвимость. В этой ледяной вселенной я был эквилибристом на канате, натянутом над пустотой.

Собаки, как и я, неважно переносили такую температуру. У храброго Кисс-Кисса шла кровь горлом –– так велика была нагрузка на его сердце. Умение распределять усилия собак крайне важно, когда речь идет о беге при –50°. Но это не всегда возможно в таком пути, полном непредвиденных препятствий. Сдвигая с места застрявшие сани, я надрывал поясницу и обливался потом. Вечером мои шкуры превратились в скафандр, который я с трудом снял — как же хорошо время от времени позволять себе роскошь пользоваться печкой. Но потом все равно наступает утро, когда приходится приводить в должный вид задубелую одежду, чтобы натянуть ее на себя. Если бы только хватило бензина, но я с ужасом ждал срока, определенного по всем расчетам: одна неделя без печи в конце маршрута, то есть перед намеченной базой газовиков. Осилю ли я этот переход? Необходимо экономить на всем и не зажигать печь до вечера. Под утро я буду подогревать палатку только свечой. Я постоянно собирал небольшие поленья во время пути: надеялся, что скоро у меня будет костер и я смогу все высушить.

21 января — спокойное время. Я остановил сани на песчаной лагуне, распряг собак и принялся готовить очаг. Снова полнолуние, почти месяц миновал со дня моего отъезда из Антипаюты. Полярное сияние освещало небо Севера. Я наблюдал за своим стойбищем позади костра. Пушок, мой коренной пес, смотрел на меня своими волчьими глазами. Неужели я на планете Земля? Это воистину ирреально! Костер из корней деревьев не давал никакого тепла. И тому была причина: термометр показывал –62°. Я закончил обед у костра, от искр, принесенных поднимающимся ветром, загорелась перчатка. К несчастью, вскоре поднялась буря, и мое пристанище –– палатка терзалась неистовым шквалом. Вот она, сибирская зима, мороз, который сковывает вас и больше не отпускает. Жизненно важно не вымокнуть, но это очень трудно, и я много времени провожу на биваке. И все же, если проанализировать мое положение, трудности не так уж возросли. Настоящее беспокойство вызывало лишь время, необходимое для прохождения пути, и проблемы бивака, которые, принимая во внимание усиление мороза, удвоились. Каждое движение оказывалось невероятно медленным. Даже рассудок как будто затормозился. Результат: три часа на путь, четыре часа сна, остальное –– жалкое существование крота...

Ближе к истоку русло реки становилось каньоном. Я наблюдал, как сгущается туман. Какой холод и какая дикая красота! Этот холод настолько силен, что обжигает язык, глаза, склеивает веки, стоит их сомкнуть. Я очень надеялся найти стойбище оленеводов, единственных кочевников, остающихся в этом районе в это время года, но в течение недели так и не напал на их след. Без сомнения, мне еще повезло, что я не превратился в ходячий кусок льда.

Мы достигли реки Мессояха и побили собственный рекорд: сегодня было пройдено 40 км, настолько благоприятно состояние льда. Во мне просыпалась надежда, тем более что вновь появилось солнце. Я долго наблюдал за красным диском, который поднимался над горизонтом и мало-помалу желтел, и радовался, как ребенок. В течение недели я встречал останки осенних жилищ рыбаков. Но где же база газовиков? Возбужденные собаки обнаружили ее в тот же день. Мы проезжали мимо обломков газопровода и внезапно увидели черную точку в излучине реки: машина, очевидно, направлялась прямо к нам. Наверное, вид у меня был дикий, странный, и я не мог удержаться от хохота, глядя, как изумленно рассматривает мужчина мои нелепые наряд и экипаж.

— Ты откуда?

— Из Антипаюты.

— ?

Я в свою очередь с еще большим любопытством спросил, откуда едет он. Из Соленого, сообщил водитель, это всего в пяти километрах отсюда.

Что сказать о базах газовиков, которые я повстречал прежде, чем добрался до Енисея? Это огромные полевые бараки, но прием, оказанный мне их обитателями, людьми, работающими в неимоверно суровых условиях, был необычайно теплым.

И вот наконец долгожданный Енисей, во всем своем великолепии. Несмотря на препятствия, которые замедляли наше продвижение: сильный ветер, не дающий дышать, и температуру –45°, он показался мне менее суровым, чем Обь. Ледокол прокладывал себе путь вдоль северного побережья. Почти каждый день одно из таких судов осуществляет связь по маршруту Мурманск—Дудинка через Архангельск. После изнуряющего пути против ветра мы прибыли в Дудинку.

Март 2002 года. Полуостров Таймыр, 6 000 км

Мы добрались до реки Хеты протяженностью 1 000 км, окруженной тайгой и ведущей до Хатанги. Сибирь поражает своей необъятностью, особенно, если передвигаться по ее просторам пешком. Полуостров Таймыр — естественная гористая преграда для путешественника. Я же, сам того не ведая, проделал путь, повторяющий исторические маршруты первых исследователей.

Этот район населяют долганы и нганасаны, но их традиции за долгое время угасли: нет больше одежды из шкур, нет оленеводства, если не считать нескольких семей, все еще кочующих к северу от Хатанги. И вот я сам стал фигурой из передвижного музея: вызывали интерес и мой странный наряд, и мои собаки, и мой образ жизни в тундре — практически этнологическая работа. Мы поменялись ролями!

Наше путешествие, если иметь в виду моих замечательных собак, постепенно становилось все более медленным, а порой и просто изматывающим. И хотя храбрые собаки стремились отправиться в путь по грудь в снегу, теперь уже мне приходилось идти впереди упряжки, которой я правил на расстоянии, оставляя в снегу глубокие следы от лыжных палок. Дичи на этой дороге очень много. Нам попадались следы волков и лосей. Вчера повстречалась росомаха, которая при нашем приближении убежала. Ночью же всех непрошеных гостей разгонял лай собак.

Сегодня утром солнце приветствовало меня, заглядывая в палатку, и его лучи отражались в инее на подпорках. Я пребывал в экстазе. Неужели я еще могу чему-то изумляться после двух лет скитаний по Арктике? Я как раз заканчивал закреплять свой груз, когда погода резко изменилась. Менее чем за четверть часа на нас обрушился яростный ветер, и я даже не видел своего коренника. Это так называемая «черная пурга». За мгновение я потерял всякое чувство ориентации, достал карту и компас, но в эту минуту они оказались абсолютно бесполезными. Мы потерялись, и я, укутавшись в одежду из оленьих шкур, укрылся в санях. Когда установилось относительное спокойствие, мы снова тронулись в путь. Мой чудесный Пушок, возглавлявший упряжку, принимал на себя один снежный шквал за другим. В этой пурге каждый без исключения напрягал все свои силы. Я был ошеломлен. Собаки, видимо, знают по весу саней, что мы далеко от какой-либо деревни и что надо во что бы то ни стало продвигаться вперед.

Найти след снегохода после недель пути по пустынным просторам — целое событие. Что уж говорить о том, с какими чувствами мы достигли деревни Катирик. Собаки набросились на оленье мясо и молоко, которые приготовила старая бабушка-долганка для «французского путешественника».

Председатель правления в деревне, она не слишком оптимистично смотрит на долганскую молодежь: никакой работы да еще алкоголь, из-за которого все рушится. Даже в привозе с Ямала оленей для поднятия оленеводства бабушка не видит смысла:

— А для чего? Никто здесь не умеет разводить оленей.

Эту молодежь я в тот же вечер встретил в «клубе» во время выступления. Они слушали мой рассказ о путешествии, но я чувствовал печаль в их сердцах и ощущал привилегированность своего положения. Вчера я был всего лишь скитальцем по снегам, а сегодня вечером я — человек, который может позволить себе роскошь путешествовать. Мне было мучительно неловко…

Май 2002 года. Якутия, море Лаптевых, 7 300 км

Мы взбирались по массивам Таймыра, которому суждено было стать последним перед вступлением на территорию Республики Саха-Якутия. Лучи солнца мерцали в зарождающейся поземке. Сквозь этот золотистый туман внезапно появилась изба, и я сразу направился туда, чтобы укрыться. Остановив своих собак в шаге от двери, я увидел улыбающегося старика, щурящегося от света. Сергей живет здесь один, вдали от всех. Печка, плоская лежанка, маленький столик — больше ничего на утрамбованном земляном полу этой старой избы, расположенной у подножия одного из высоких черных утесов, нет. Сергею 67 лет, но у него лицо озорного мальчишки.
 
Он веселый, простой и не докучает мне бесконечными вопросами, как это делают многие другие. Он живет бедно, держась на ловле рыбы и алкоголе. Одет он в лохмотья, руки у него больные. Я предлагаю ему пару перчаток, в которых он явно нуждается, взамен он отдает мне теплую якутскую шапку из лисьего меха, некогда белую, но теперь покрытую слоем сажи. Перед тем как уехать, я приношу немного дров и топлю печку. А старик остается стоять на пороге и смотреть мне вслед.

Вот наконец мы у моря Лаптевых, четвертого моря на моем пути, но, как только мы огибаем мыс Хорто, погода портится: не видно ни зги. В течение пяти часов мы боремся со штормом, прежде чем разбить бивак в ледяном хаосе. Какое великолепное пристанище! Я могу вести записи в журнале при дрожащем свете свечи, защищенной несколькими миллиметрами ткани от ада, воцарившегося снаружи, и от черных вод, бьющихся подо льдом. Две зимы верной службы в условиях необычайно тяжелых, разумеется, немного повредили наше жилище, но для меня оно значило гораздо больше, чем любая изба, которую мы встречали, оно оставалось для меня самым желанным домом.

Я достиг самой северной точки моего пути по евразийской Арктике. Оленекский залив. Больше нет ледяного хаоса, но снег глубок и влажен, а туман такой густой, что придерживаться взятого курса невозможно — это оказалось последним испытанием нашей зимы. Сегодня нет необходимости командовать Пушком: он, как и вся упряжка, за 20 км почуял человеческое жилье.

Усть-Оленек насчитывает не более 80 жителей, этнических эвенков. При этом — ни магазина, ни школы, ни медицинского центра. На протяжении целого года население живет исключительно рыбной ловлей и охотой. Здесь едва ли не прекращено хождение рубля. Сделки с соседней таймырской деревней совершаются на основе равноценного обмена: рыбу (омуля, муксуна или ряпушку) меняют на бензин, патроны и всевозможное оборудование. Усть-Оленек представляет историческую ценность.

Многочисленные путешественники в XVIII — XIX веках спускались по реке Оленек до ее устья, чтобы составить карту побережья моря Лаптевых. Некоторые из них, например исследователь Василий Прончищев (1702—1736), так и не вернулись и были похоронены здесь вместе с семьями. Усть-Оленек стал завершением четвертого этапа моей экспедиции через два года после того, как я покинул Северный мыс в Норвегии.

Август 2002 года. Дельта реки Лены, 7 500 км

Несколько взмахов веслами удалили меня от берега. Каяк скользил по спокойным водам, оставляя на песчаном берегу моих друзей из Усть-Оленька. Ветер с морских просторов доносил до меня аромат открытий и свободы, но сердцу грустно, словно от чувства утраты. Я знал, что завтра моих собак охватит беспокойство. Им предстоит провести без меня в деревне еще месяц, пока я не смогу переправить их в Тикси, конечный пункт этого плавания на каяке.
 
Деревня быстро исчезала из виду, а ветер, напротив, крепчал по мере того, как я приближался к устью реки. Облака в низко нависшем небе стелются над черной поверхностью моря, и я вспоминаю сказку Пушкина о золотой рыбке, где море, сначала синее,с каждым новым требованием старого рыбака все больше волнуется и темнеет. К 2 часам ночи ветер уже не давал мне двигаться вперед, и к тому же я заледенел под дождем. К счастью, появилась возможность погреться в маленькой хижине из сплавного леса, возле старенькой печурки, сооруженной из ржавого бидона. Растянувшись на оленьих шкурах, я мечтал о своей будущей избе. Возможно, она тоже будет выстроена из сплавного леса на пустынном берегу какого-нибудь забытого моря... Я люблю сплавной лес. Как и я, он проделал долгий путь. У каждого из этих бревен своя собственная история. Столько дерева на берегу, где не растет ни единого кустика!

Вскоре — опять в путь. Сильное волнение на море Лаптевых укачало меня. Низкие берега становились все более отвесными, льдистыми –– пейзаж при лунном свете выглядел зловеще. Ветер дул с востока –– встречный ветер на протяжении всего моего двухлетнего пути. Чтобы скоротать долгие однообразные часы, я развлекался тем, что хронометрировал удары весел и получал 20 000 за 8 часов ежедневного плавания! Не смог я удержаться и от желания посчитать шаги по снегу от Северного мыса до Берингова пролива: 20 миллионов, плюс-минус 2 миллиона. Бедные мои суставы!

Наконец я достиг громадной дельты Лены. Теперь я лавировал в лабиринте каналов и песчаных островков. Одинокий волк вброд пересек реку: очутившись на другом берегу, он, почуяв мой лагерь, что есть сил припустился прочь, промчавшись мимо двух молодых оленей и не обратив на них ни малейшего внимания –– так силен его инстинктивный страх перед человеком.

Вдоль берега тянулись песчаные кручи, вершины которых напоминали вечную мерзлоту. Огромные глыбы промерзшей земли пребывали в шатком равновесии, скованные льдом. Некоторые рушились у меня на глазах. Вот оно — идеальное место для поисков останков мамонтов. Их нередко находят здесь. Любой рыбак в этих краях продемонстрирует вам трофеи: бивень, зуб, бедренную или берцовую кость, или же лопатку впечатляющих размеров.

Наконец появляется Столб. Эта «сахарная голова» высотой 113 метров словно поставлена самим Богом, чтобы обозначить границу между рекой Леной и входом в ее дельту. Примечательно, что скала считалась священной в мифологии эвенков и якутов.

Я очарован красотой и мощью Лены. Ее течение превышает 7 км/ч, движение постоянное. Навигационный сезон здесь короткий, и надо успеть отправить все необходимое для долгой зимы во все населенные пункты северного побережья Якутии. Суда, отчаливающие из Усть-Кута в Иркутской области, выходят в море Лаптевых, проплыв 3 000 км по реке.

Река Лена пересечена. С этого момента течение стремительно увлекло меня в фарватер Быковский. Тундра уже облачилась в свое осеннее убранство. Красное смешивалось с желтым, создавая необыкновенные пастели. Как же быстро миновало лето! Мне едва достало времени, чтобы насладиться ароматом карликовых, но таких нарядных цветов. Трудно представить, что эти благоуханные и пестрые цветники более чем на восемь месяцев уйдут под снег, и я буду отмеривать шаги, не зная, земля или море скрывается под этим холодным покровом.

— Давай! Налегай! — сказал я самому себе, а яростный ветер метал в меня косыми лезвиями. Спустившись с высоких массивов вместе с раскатами грома, он целил прямо в глаза, заставляя их отчаянно слезиться. В десяти километрах виден Тикси, и я начинаю пересекать большую бухту, взяв курс на мыс. Ветер по-прежнему хлестал в лицо. Из-за шквала я не мог плыть прямо, приходилось брать наискосок. Порывы ветра усиливались, но я налегал и налегал на весла. О том, чтобы перестать грести, не было и речи: я совсем не хотел, чтобы меня унесло в открытое море без всякой надежды на возвращение. Потому я удвоил усилия, но берег почти не приближался. Но я греб и греб ветру назло. Подброшенный волной, я наконец причалил без малейшего толчка и вытащил каяк на безопасное место. Отклонение от курса отняло два долгих часа. Я выбрался на берег в 5 км от Тикси. Долог еще путь до Берингова пролива...

Ноябрь 2002 года. Катастрофа в губе Буор-Хая, 8 000 км

Север снова надел свою зимнюю шубу. Море отяжелело под весом пакового льда. Солнце вчера зашло более чем на два месяца, и я с вновь обретенными мной собаками вступил в долгую полярную ночь. Ухмылка ветра, кажется, хотела доказать мне, что он не настроен ни на какие соглашения на эту третью зиму. Я прекрасно знал, что мы будем отвоевывать каждый метр на своем пути, и так будет до тех пор, пока не достигнем страстно желаемой цели — пролива.

17 ноября 2002 года мы наконец покинули Тикси и устремились в губу Буор-Хая. Нам нужно было пересечь многочисленные свободные водные фарватеры, так как припай еще ранний и ледовое покрытие дрожит под тяжестью саней. Заканчивался второй день моего пути, и я начал устанавливать палатку. Погода была исключительно спокойная для этого края. Восходила странная луна кубической формы. Этот удивительный феномен преломления света мог бы послужить сигналом тревоги, но я не обратил на него ни малейшего внимания. В полночь, когда я уже дремал в своем спальном мешке, начался шторм. «Опять», — сказал я себе, сворачиваясь в своем теплом коконе и тщетно пытаясь не замечать завывания ветра. Но в 2 часа начался уже настоящий ураган. Снег хлестал по палатке, как воздушная струя из реактивного двигателя. Скорость некоторых порывов явно превышала 150 км/ч, они сдували весь снег, обеспечивающий устойчивость палатки. Подпорные арки рисковали лопнуть в любой момент. Я выбрался из спального мешка и начал готовиться к срочной эвакуации на случай, если припай разобьется. Потом с помощью наружной подпорной арки я попытался спасти то, что было моим домом в течение двух лет. Я не раз попадал в бурю на моем пути, но такой свирепой еще не было. Я остро пожалел, что не удосужился добраться до земли, чтобы разбить бивак. И уже понял, какая расплата меня ждет за такую опрометчивость. Арктика не прощает бесцеремонности, особенно путешественникам-одиночкам.

Итак, я пытаюсь закрепить перегородку уже более шести часов, молясь о затишье, хотя бы временном. Но мои молитвы не находят никакого ответа, кроме грубых и жестоких ударов по пояснице. Я замерзаю и в то же время потею, напряжение предельное. Внезапно мне пришла в голову идея использовать ружье как внутреннюю подпорку. Теперь, когда эта импровизированная опора хорошо закреплена, мой измученный позвоночник получал возможность расслабиться, и я выхожу в бурю. Какое неистовство! Я едва удержался на ногах. Немедленно освобождаю собак, которые рискуют замерзнуть на этом белоснежном льду. Волчок и Кула уже окоченели от холода. Собаки укрываются в палатке. Рюкзаки сгружены с саней, и еще несколько брусков добавлено, чтобы лучше закрепить наше жилище. Теперь, когда работа закончена, я снова устанавливаю палатку на четыре лапы и возвращаю на место колышки — палатка не должна обвалиться.

Прошло уже 24 часа, а погода оставалась неизменной. Стресс первых часов между тем ослабел. Палатка выдержит, но теперь нужно найти выход, пока еще держится припай. В ситуации, когда речь идет о выживании, нет ничего хуже, чем бездействие. Не надо страшиться бедствия, пока есть возможность бороться. Ветер все еще яростный, но видимость снаружи благодаря полнолунию хорошая. Без долгих колебаний я решаю провести разведку пешком. Мне нужно было установить, смогу ли я продвигаться с помощью моего кайла. Но до этого я сообщил на московскую базу по спутниковому телефону, что моя маленькая экспедиция под серьезной угрозой. Я боялся, что в любой момент нужно будет вернуться в палатку из-за того, что откроется лед. Разведка в западном направлении не привела меня к избе, которую, как мне показалось, я приметил вдалеке два дня назад. На юге огромная трещина уже отделяла меня от земли, но я не заметил ее из-за слабой освещенности. Мы — мои собаки и я — возвратились на стоянку.

Утром относительное затишье позволило мне сложить палатку. Приливы в этот период полнолуния очень сильные, и вода заливала лед, останавливаясь у самой палатки, поскольку наше жилье еще окружало немного снега. Край волны подбирался к собакам, оставалось не более 10 см льда. Я должен был увести их. Работа отняла более часа времени. Собак с трудом удалось запрячь в сани, а ветер снова начал свирепствовать. Мы тщетно пытались найти проход к берегу. Припай был весь в трещинах. Шквалы ветра сбивали сани с пути, хотя на них 500 кг груза — припасы и снаряжение. После многократных поворотов мы снова оказались на месте прежней стоянки, где еще оставалось немного снега, и так смогли утолить жажду. Нужно было подготовиться к третьей ночи в шторм. Я решил не устанавливать палатку, чтобы быть готовым на случай экстренного отъезда. Укрывшись одеждой из оленьих шкур, я лег прямо на лед, загородившись санями. Собаки свернулись клубочком возле меня, и, несмотря на бурю, мы получили наконец возможность отдохнуть после 48 часов бодрствования.

Проснувшись, я выпил два последних глотка холодного чая. Жажда терзала меня постоянно, и я боюсь ее куда больше, чем мороза. Я снова отправился на разведку в сопровождении собак, которые, веселясь, играли между льдинами, не сознавая опасности. Только Пушок все понимает. Как и я, он, без сомнения, чувствует свою ответственность за свору. Одного удара моего кайла достаточно, чтобы проткнуть рыхлый лед. Положение тревожное. Гористые берега удалялись. Припай отделялся от побережья. Я убеждаюсь, что нас отнесло на 17 км в сторону открытого моря. В 100 км к западу от бивака припай полностью раздроблен. На востоке огромная трещина преграждает путь к отступлению. Мы — пленники на льдине размером с футбольное поле, и эта льдина относится течением и растрескивается по всей поверхности. Я звоню на мою базу, чтобы сообщить о тяжести положения. Обращение за помощью в этом районе великого сибирского Севера в середине полярной ночи –– дело нешуточное. Кроме того, я беспокоился за собак. Я сообщил координатору, что без них никуда не отправлюсь. И все же я еще не решаюсь послать сигнал бедствия. Собаки внимательно наблюдали за мной. Они больше не забавлялись и ждали решения. Коренник устремил на меня вопрошающий взгляд. В это мгновение менее чем в двух метрах от стоянки открылась трещина и начала быстро расширяться. И я перестал колебаться: сорвал предохранитель — вспышка, сигнал SOS отправлен. Это было в 11.30.

С этого момента я делал все, чтобы эвакуация прошла как можно быстрее. Перенес все снаряжение на другую сторону трещины и привязал собак. Прошло уже 3 часа, как отправлен сигнал бедствия, оповестивший спутниковые станции приема по всему миру, и я начал думать о четвертом биваке, спрашивая себя, что же останется от нашей льдинки к утру.

Я от души надеюсь, что услышанный мною шум мотора не окажется гудением проклятого ветра. Нет, это действительно приближающийся вертолет. Я еще не вижу его, но слышу уже отчетливо. Собаки залаяли. Я пытаюсь запустить ракету, но терплю неудачу. Огонь начинает жечь мою шерстяную перчатку, и я бросаю ее на лед. Пламя внезапно освещает красным светом наш ледяной плот. Какое зрелище! Невзирая на ситуацию я не могу не отметить, что оно прекрасно и ужасно одновременно. Я запускаю вторую ракету, и вертолет направляется к площадке. Он слегка касается мерзлой поверхности, не приземляясь. Трудный маневр выполнен безукоризненно.

Когда я оказался в полной безопасности, спасители предложили мне маленький глоток ободряющего напитка. Я был так измучен жаждой, что мог выпить хоть целую бутылку неважно чего.
— Собираешься закончить путешествие? — спросил меня один из двоих спасателей. Вопрос меня немного обескураживает, но я отвечаю без колебаний:
— Нет, я дальше, на восток…

Февраль 2003 года. Тундра в районе Индигирки, 8 500 км

Проходил уже десятый день моего пребывания в якутской деревне Тумат, где я готовился к трудному переходу к Чкалову, маленькому поселку, расположенному в 250 км отсюда, недалеко от реки Индигирки. Тундра — это сильно пересеченная местность, дорога преграждается каньонами, поэтому обитатели соседних деревень общаются друг с другом очень редко. В большую часть этих селений никто никогда не приезжал, и меня отговаривают от путешествия по этому маршруту.

— Твои собаки не пройдут. Ни один снегоход, даже в караване, не отваживается на пересечение этого района без проводника.

Здесь я встретил удивительного старика, который когда-то проехал по этому пути: он показал на моих картах маршрут, по которому я идти не собирался, но внимательно выслушал его советы, отмечая в памяти каждый из трудных переходов.
— Сани у тебя сильно нагружены, твой путь будет долгим: дней десять, не меньше.

Я-то насчитал четырнадцать…

Метеопрогноз сулил на ближайшие дни температуру –60°. Мне необходимо было должным образом одеться, прежде чем отправляться в путь. Портные усердно латали мои меховые парки. Ким предложил горжетку из лисьего меха — идеальная вещь для моей застуженной шеи. Ученики маленькой местной школы написали целый текст на французском языке (!), который я громко зачитываю вслух всей многочисленной толпе завороженных зрителей, пришедших помочь мне с отъездом. В последний момент к моему грузу был добавлен мешок рыбы, и я наконец дал команду отправляться:
— Вперед, собачки!

Иван сопровождал меня на снегоходе до наступления ночи:
— Всегда держи за поясом нож, а ружье пусть постоянно будет под рукой. Снег плохой. Тебе и твоим собакам будет тяжело…

Он бросил папиросу и тронулся с места. Я долго смотрел на удаляющиеся огоньки его фар. Да, этот этап будет трудным, но я готов преодолеть его…

Остановив сани на вершине холма, я, внимательно рассмотрев горизонт в бинокль, заметил каньон Хромы. Это Колорадо великого сибирского Севера: его скалы, крутые и отвесные, достигают высоты 90 м. Мои топографические карты не обманывали. Как же нам перебраться? Но это приключение для завтрашнего дня.

Вечером ветер усилился, хотя температура не повысилась. Пережить пургу при –40° — это везение. Я слишком легко одет, надо немедленно переодеться. Пора достать из саней мою большую парку из оленьих шкур. Мороз при таком ветре ощущается в два раза сильнее. Скрючившись под ветровым щитом саней, полностью укрытый одеждой, я немного согрелся и снова смог действовать руками.

Эти четверть часа, проведенные под меховой одеждой в шквалах ветра и в черной ночи, заставили меня задуматься о своем положении полярного исследователя. Я убежден, что смог осуществить свое долгое и трудное путешествие скорее благодаря разуму, чем физическим возможностям. Нет сомнений, сделать это в одиночку, без моих замечательных собак, было бы невозможно. Мои собаки превосходны, они преданны мне, и им явно по душе жизнь северных бродяг.

Река. Ничто не предвещало ее присутствия. Без карты я даже не обнаружил бы ее. Не менее 10 метров шириной, с вертикальными стенами метров в 15. В бинокль я углядел проход по отлогому склону в северо-восточном направлении, склон настолько отлогий, что кажется, будто река просто исчезает. Я отпустил собак на склоне массива, но вскоре коренник резко остановился. Я кричу: «Пушок, вперед!». И тот без колебания подчинился, но я внезапно потерял из виду четырех моих собак. Я немедленно торможу сани и осторожно продвигаюсь, опасаясь худшего. Пушок и Кис-Кис стоят на узкой ледяной площадке на половине высоты примерно 15-метрового обрыва. Волчку и Ермаку такого шанса не выпало – они раскачиваются в воздухе, подвешенные на своей упряжи и удерживаемые Лонгги и Симбой, которые, полупридушенные, борются изо всех сил, чтобы не последовать за предшественниками.

Моя первая рефлекторная реакция – ударом ножа перерезать центральный трен, но я забыл одну деталь: сердцевина веревки –– трос. Тогда я решаю отпрягать собак одну за другой. Освобожденный вскоре Артем, не колеблясь ни секунды, сам бросается в пустоту, чтобы присоединиться к своему другу Кис-Кису. Пушок без малейшей тревоги с доверием наблюдает за каждым моим движением, спокойно ожидая распоряжений. Я чувствую, что собаки наверху уже слабеют, и опасаюсь, что сани без натяжения сдвинутся и рухнут на дно пропасти. Теперь я удерживаю трен за конец и осторожно спускаю его, чтобы мои четыре альпиниста смогли снова стать на лапы в русле реки. Затем я даю команду Пушку, и тот, увлекая за собой четырех приятелей, находит за пределами расщелины проход, по которому мы можем к ним присоединиться. Спасенные ликуют, что вырвались из беды, остальные счастливы снова видеть их, ну а я никак не могу прийти в себя и поверить, что все так благополучно закончилось. Вечером я записываю в своем бортовом журнале: «Мы не можем рассчитывать ни на что, кроме своих способностей. Тишина, глушь, опасности, которые сближают нас – меня и моих собак, делают это приключение волнующим».

Март 2003 года. Восточно-Сибирское море, 9 000 км

21 марта, температура –45°. Да здравствуют весна и прилетающие ласточки! Мои сани завалены: 600 кг груза для этапа в 1 000 км до Певека. Метеостанция в Амбарчике будет моей единственной остановкой в устье реки Колымы.

Я поднял на санях парус в форме спинакера, и — будь что будет, мы срываемся с места. Покрытый коркой снег, вперемешку со льдом очень скоро сделал продвижение выматывающим. Некоторые нагромождения достигают головокружительных высот, настоящие горы льда, они даже закрывают от меня берег. Как раз на вершинах таких ледяных холмов я определяю свой маршрут и оставляю вехи, но все еще не могу опомниться от впечатления, которое производит на меня вид одиноких оленей, замерзающих в этом море. Какая суровая земля! Это воистину дантовская экспедиция!

Медвежьи острова — симпатичное название, но оно сулит беспокойные встречи. Там есть трудные для прохождения участки вдоль берегов: я решаю пересечь Колымский залив по прямой линии, правее Амбарчика на 170 км.

Так мы покинули землю, следуя точно по курсу (145°). Если бы я не смотрел постоянно на компас, то не поверил бы. Пушок же, казалось, устанавливал направление по точному внутреннему компасу. Между тем нам приходилось делать тысячу виражей в этой неровной зоне припая, но после каждого поворота мой лучший коренник скрупулезно возвращался на фиксированный азимут. Вечерняя остановка подтвердила точность нашего курса: мы ни разу не отклонились больше чем на несколько градусов.

На горизонте развернулся мираж: горы, которые образуются благодаря феномену преломления света в воздушных слоях с различными температурами — они прекрасны и абсолютно реальны. Это — Чукотка, которую я различаю на расстоянии более 80 км, Чукотка, которая раскинулась передо мной после 9 000 км и 3 лет трудного пути через Арктику. Я с трудом сдерживаю свои чувства, хотя понимаю, что до мыса Дежнева, восточной точки региона и конечной цели моей экспедиции, еще далеко. Однако я знаю, что зимы мне не хватит, чтобы добраться до него из-за задержки, вызванной бедствием на льду Тикси. И я решаю подчиниться жестокому закону Севера.

Природа вела меня в течение многих месяцев, и в отличие от многих других экспедиций моя не имеет ничего общего с дальновидными спонсорами, которые диктуют, как надо действовать. Я не люблю кино, которое организуется вокруг «приключения», кино, зачастую все опошляющее, иногда снимаемое исключительно в коммерческих целях. Самые великие путешественники — это почти всегда те, о ком меньше всего говорят. Я предпочитаю воображать, что я медленно прокладываю свой след по планете. Только силой моего духа и разума я двигаюсь вперед, не оставляя позади себя ничего, кроме следов, которые быстро заносятся снегом или стираются волнами…

Мы скользим среди ледяного хаоса по направлению к мысу Баранова. Этот мыс, кажется, служит местом встреч всей фауны Чукотки. Помимо бесчисленных лисьих следов, мы встретили следы росомах, потом волков и, наконец, следы короля Арктики — полярного медведя. Медведей столько, что я заряжаю ружье и с тревогой поглядываю по сторонам. При переходе через большую трещину мои сани длиной пять метров застревают в этом хаосе. И я трачу целый час, разбивая лед топором, чтобы выбраться. Наконец мы достигаем плоской площадки и останавливаемся. Я кладу ружье и, прежде чем насладиться заслуженной передышкой, решаю осмотреть горизонт в бинокль. К несчастью, вдалеке от саней видны три белых существа. Движение матери замедляется двумя маленькими медвежатами размером с крупных котов. Усталые собаки ничего не видят, ничего не чувствуют, это дает нам шанс. Медведица, проходя с подветренной стороны саней, внезапно останавливается, потом встает на задние лапы, чтобы вдохнуть и опознать множество запахов, дошедших до нее. У меня на санях оленина, рыба и собачий корм, и я чувствую, как она колеблется, вдыхая эту смесь аппетитных ароматов. Наконец благоразумие берет верх и маленькая семья медленно удаляется, украдкой оглядываясь назад.

Туман остановил нас в том самом месте, где пересекались несколько свежих медвежьих следов. Какая глупость разбивать лагерь здесь, говорю я себе, стряпая оленину с ломтиками тюленьего сала. Но утром с удивлением обнаруживаю, что у нас ничего не похищено, и мы продолжаем наш бесконечный поход вдоль острова Айон.

Апрель 2003 года. Валькумей, Чукотка, 10 120 км

После более 10 000 км пути от Северного мыса я и мои собаки, запряженные в сани, достигли Чукотки, самого восточного региона России, и устроились на лето в руинах военной базы недалеко от мыса Шелагского, самой северной точки в этом краю. В нашем путешествии появился новый поворот. У собак летом «передышка», и я позволяю им вновь открыть для себя все радости оседлого образа жизни. Хижина, которую я кое-как починил, расположена в 100 км к северу от Певека и в 50 м от Северного Ледовитого океана.

В одиночестве я наблюдаю природу, питаясь тем, что добываю на охоте. Полярные медведи наведываются сюда весной и осенью, летом киты плещутся на расстоянии нескольких кабельтовых от берега. Какое великолепное зрелище!

Теперь мы окунулись в осенние бури. Работы предостаточно. Надо подготовить дрова и уголь к зиме, укрепить и как следует утеплить домик, отремонтировать экспедиционное снаряжение, обучать собак, писать и… продолжать жить, чтобы цель всей жизни была вскоре достигнута.

22 октября 2003 года. Валькумей. Эпилог

«Зачем эта экспедиция?» — часто спрашивают меня. По-видимому, тем, кто задает такой вопрос, это объяснять бесполезно, ведь объяснение скрывается скорее не за чем-то конкретным, а за сферой тонких чувств, где каждый находит свою собственную мечту. Что побуждает человека, которого иные принимают за сумасшедшего, идти на восток уже более трех лет? Что ищет он в этой ледяной необъятности? Не больше и не меньше, чем все остальные, — счастья, своего счастья.

Эти тысячи километров дикой тундры полностью отделили меня от цивилизованного мира, вероятно, потому, что я не спортсмен, алчущий рекордов, не глава предприятия, фабрикующего доллары, но всего лишь скромный рассказчик грез. А греза не продается. Мы, исследователи, властны создать свою реальность, смеясь над так называемыми ценностями, которые хоть и неизбежны, но все же условны и поверхностны. Несмотря на эту долгую экспедицию, которую можно квалифицировать как «премьеру», я не собираюсь идти до предела возможного, я просто пребываю в поисках красоты мира, его величия. Один на обездоленном Великом Севере России, я могу наблюдать мир в отдалении, как, должно быть, наблюдает Землю космонавт на своей орбитальной станции.

Мое одиночество безмерно, но я люблю его.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Поделиться

Лицензия Creative Commons
Произведение «Севпростор» созданное автором по имени Севпростор, публикуется на условиях лицензии Creative Commons «Attribution» («Атрибуция») 4.0 Всемирная. Яндекс.Метрика